Декстер Морган открывает глаза. Мир медленно собирается из размытых пятен. Комната чужая, тишина гудит в ушах. Он помнит обрывки: свет, боль, пустоту. А потом — ледяное, ясное понимание. Гаррисона нет.
Мальчик исчез. Не оставил ни записки, ни следа. Будто его и не было. В груди у Декстера что-то сжимается, холодное и тяжелое. Он представляет лицо сына. Представляет, через что тому, наверное, довелось пройти в одиночку. Эта мысль жжет изнутри, острее любой физической раны.
Он встает. Действует почти на автомате — собирает вещи, покупает билет. Цель проста и четка, как лезвие: Нью-Йорк. Найти его. Все исправить. Что бы это ни стоило.
Город встречает его огнями и грохотом. Он никогда не спит, этот бетонный монстр. Декстер растворяется в его толпе, высматривая в каждом прохожем знакомый силуэт. Надежда — хрупкая, упрямая искра — еще теплится.
Но покой — иллюзия. Прошлое не похоронено. Оно идет по пятам.
Звонок. Голос в трубке заставляет его застыть. Анхель Батиста. Голос из Майами, из другой жизни. Вопросы звучат спокойно, почти дружелюбно. Но Декстер слышит за ними иное: скрип открывающейся старой двери, шелест забытых дел. Они ищут. Они приближаются.
Он находит Гаррисона в крошечной квартирке в Бруклине. Сын смотрит на него глазами, в которых смешались злость, страх и облегчение. Объяснений нет. Есть только тишина, натянутая между ними, как струна. Их тьма — общая, семейная болезнь — теперь здесь, с ними, в этом шумном городе. Они пытаются договориться с ней. Пытаются жить.
Но Нью-Йорк — не то место, где можно спрятаться. Он затягивает. Сначала — мелкие странности. Потом — намеки, тени за спиной. Вскоре отец и сын понимают: они попали в водоворот. Сильнее их обоих. Из него не выплыть поодиночке.
Выход только один. Единственный возможный. Идти до конца. Вместе.
